Неточные совпадения
— Да садитесь, Порфирий Петрович, садитесь, — усаживал гостя Раскольников, с таким, по-видимому, довольным и дружеским видом, что, право, сам
на себя подивился, если бы мог
на себя поглядеть. Последки, подонки выскребывались! Иногда этак человек вытерпит полчаса смертного страху с разбойником, а как приложат ему
нож к горлу окончательно, так тут даже и страх пройдет. Он прямо уселся пред Порфирием и, не смигнув,
смотрел на него. Порфирий прищурился и начал закуривать папироску.
Самгин, открыв окно,
посмотрел, как он не торопясь прошел двором, накрытый порыжевшей шляпой, серенький, похожий
на старого воробья. Рыжеволосый мальчик
на крыльце кухни акушерки Гюнтер чистил столовые
ножи пробкой и тертым кирпичом.
Нет, Любаша не совсем похожа
на Куликову, та всю жизнь держалась так, как будто считала себя виноватой в том, что она такова, какая есть, а не лучше. Любаше приниженность слуги для всех была совершенно чужда. Поняв это, Самгин стал
смотреть на нее, как
на смешную «Ванскок», — Анну Скокову, одну из героинь романа Лескова «
На ножах»; эту книгу и «Взбаламученное море» Писемского, по их «социальной педагогике», Клим ставил рядом с «Бесами» Достоевского.
Пила и ела она как бы насилуя себя, почти с отвращением, и было ясно, что это не игра, не кокетство. Ее тоненькие пальцы даже
нож и вилку держали неумело, она брезгливо отщипывала маленькие кусочки хлеба, птичьи глаза ее
смотрели на хлопья мякиша вопросительно, как будто она думала: не горько ли это вещество, не ядовито ли?
В походе Дерсу всегда внимательно
смотрел себе под ноги; он ничего не искал, но делал это просто так, по привычке. Один раз он нагнулся и поднял с земли палочку.
На ней были следы удэгейского
ножа. Место среза давно уже почернело.
Барин в кабинете сидит, барыня приказывает или гневается, барчуки учатся, девушки в пяльцах шьют или коклюшки перебирают, а он, Конон,
ножи чистит,
на стол накрывает, кушанье подает, зимой печки затопляет,
смотрит, как бы слишком рано или слишком поздно трубу не закрыть.
Около порога сидели два старых и один молодой курчавый солдат из жидов [См. ниже в Словаре трудных для понимания слов.] по наружности. Солдат этот, подняв одну из валявшихся пуль и черепком расплюснув ее о камень,
ножом вырезал из нее крест
на манер георгиевского; другие, разговаривая,
смотрели на его работу. Крест, действительно, выходил очень красив.
— Не бесись, сердечный… У тебя там
нож под сюртуком, зарезать хочешь?
Смотри, не просчитайся! Все наши с тобой дела, как я уже говорил тебе, в руках третьего человека, и тронь ты один волос у меня
на голове, он пустит их в ход! Одним словом, клянусь тебе честью каторжника — и жить, и погибать мы будем вместе.
Я молча
смотрел на губы. Все женщины — губы, одни губы. Чьи-то розовые, упруго-круглые: кольцо, нежная ограда от всего мира. И эти: секунду назад их не было, и только вот сейчас —
ножом, — и еще каплет сладкая кровь.
Вон
смотрите на Братковского: этот гусь точно родился
на сцене, а между тем я чувствую, что он-то и провалит меня, без
ножа зарежет…
Наконец застучали ложки,
ножи, тарелки; лакей Степан пришел в столовую и кинул скатерть
на стол. Но, казалось, частица праха, наполнявшего Иудушку, перешла и в него. Еле-еле он передвигал тарелками, дул в стаканы,
смотрел через них
на свет. Ровно в час сели за стол.
Решили ехать
на тройке. Пока привели сани — все трое закусили. Анна Серафимовна была рассеянна. Любаша несколько раз пробовала поддевать Тасю. Рубцов каждый раз не давал ей разойтись. Тася старалась не
смотреть на то, как Любаша действует
ножом и вилкой, и не понимала еще, чего от нее хочет эта купеческая"злюка".
— Правда, правда! — шепнул купец, поглядывая робко
на Киршу. — Посмотрите-ка, у этого озорника, что вытянул всю мою флягу,
нож, сабля… а рожа-то какая, рожа!.. Ух, батюшки! Унеси господь скорее!..
Но было поздно: его улыбка ничему не помогла. Слова Фомы услыхали, — шум и говор в зале стал уменьшаться, некоторые из гостей как-то торопливо засуетились, иные, обиженно нахмурившись, положили вилки и
ножи и отошли от стола с закусками, многие искоса
смотрели на Фому.
Ребенок
смотрел на мать; он совершенно не понял последнего ее ответа, а между тем все эти расспросы его, точно острые
ножи, резали сердце Елены.
Самого хозяина здесь не было: он с кривым
ножом в руках стоял над грушевым прививком, в углу своего сада, и с такой пристальностью
смотрел на солнце, что у него беспрестанно моргали его красные глаза и беспрестанно
на них набегали слезы. Губы его шептали молитву, читанную тоже в саду. «Отче! — шептал он. — Не о всем мире молю, но о ней, которую ты дал мне, молю тебя: спаси ее во имя твое!»
Соколова была человек простой, прямолинейный и не особенно тактичный… Однажды она прямо заговорила со мной о том, что я поступаю плохо, считаю себя выше других и
смотрю на всех такими взглядами, что ее, например, это смущает. Каждое ее слово отзывалось во мне резко, точно кто водил
ножом по стеклу.
— Что ты, варвар старый, что ни слово, то обух у тебя! Батюшки светы! Сразил, как
ножом зарезал, дитя свое… Разве она тебе не люба? — кричала и металась во все стороны Лукерья Савишна, как помешанная, между тем, как девушка вспрыскивала лицо Насти богоявленской водой, а отец, подавляя в себе чувство жалости к дочери,
смотрел на все происходившее, как истукан.
На завтрашний день Петруся и меня прибрали и убрали отлично! Батенькины лучшие пояса,
ножи с золотыми цепьями за поясами, сабли турецкие в богатых оправах… фа! такие молодцы мы были, что из-под ручки
посмотреть! Маменька и Тетяся очень мною любовались. Повезли же нас в берлине, данном за маменькою в приданое, запряженном в шесть коней, в шорах; один машталер управлял ими и поминутно хлопал бичом. Мы выехали из дому очень покойно, и я с маменькою, и даже с Тетясею, попрощался кое-как.
— Что ты, варвар, старый, что слово, то обух у тебя! Батюшки-светы! Сразил, как
ножом зарезал детище свое… Разве она тебе не люба! — кричала и металась во все стороны Лукерья Савишна, как помешанная, между тем как девушки спрыскивали лицо Насти богоявленской водою, а отец, подавляя в себе чувство жалости к дочери,
смотрел на все происходящее, как истукан.
— Да мы не
на кулаки с тобой драться будем, — произнес он со скрежетом зубов: — пойми ты! А я тебе дам
нож и сам возьму… Ну, и
посмотрим, кто кого. Алексей! — скомандовал он мне, — беги за моим большим
ножом, знаешь, черенок у него костяной — он там
на столе лежит, а другой у меня в кармане.
День ясный, в окно солнце
смотрит, и сидит Антоний весь в его лучах. Вдруг одна неожиданная мною мысль подняла голову, как змея, и ужалила сердце моё — взныл я весь; словно обожжённый, вскочил со стула,
смотрю на монаха. Он тоже привстал; вижу — берёт со стола
нож, играет им и спрашивает...
Варвара поднялась, сняла с полки чашку, нацедила в кувшинчик кваску, потом вынула из столового ящика остаток ржаного каравая, искалеченную солоницу,
нож и молча уставила все это перед мужем. После чего она тотчас же уселась
на прежнее свое место, скрестила руки и стала
смотреть на него с каким-то притупленным вниманием.
— Вот вы живете неделю
на прииске и еще год проживете и все-таки ничего не узнаете, — заговорил он. —
На приисках всякий народ есть; разбойник
на разбойнике… Да. Вы
посмотрите только
на ихние рожи:
нож в руки и сейчас
на большую дорогу. Ей-богу… А Гараська… Одним словом, я пятнадцать лет служу
на приисках, а такого разбойника еще не видал. Он вас среди белого дня зарежет за двугривенный, да еще и зарежет не так, как другие: и концов не найти.
« — Слушай! — Радда заткнула за пояс пистоль и говорит Зобару: — Я не убить тебя пришла, а мириться, бросай
нож! — Тот бросил и хмуро
смотрит ей в очи. Дивно это было, брат! Стоят два человека и зверями
смотрят друг
на друга, а оба такие хорошие, удалые люди.
Смотрит на них ясный месяц да я — и всё тут.
«Что скажешь в таком деле, сокол? То-то! Нур сказал было: „Надо связать его!..“ Не поднялись бы руки вязать Лойко Зобара, ни у кого не поднялись бы, и Нур знал это. Махнул он рукой да и отошел в сторону. А Данило поднял
нож, брошенный в сторону Раддой, и долго
смотрел на него, шевеля седыми усами,
на том
ноже еще не застыла кровь Радды, и был он такой кривой и острый. А потом подошел Данило к Зобару и сунул ему
нож в спину как раз против сердца. Тоже отцом был Радде старый солдат Данило!
— Доктор давно
смотрит на меня такими глазами, точно я уже препарат для его
ножа; вы тоже сомнительно поглядываете
на меня, только Саша да Мухоедов, как дети, слепо верят в мое выздоровление, и, представьте себе, они вернее отгадали то, чего наука еще не видит.
— Я говорю, что было; я сам знаю не больше вашего, — тихо сказал он. Вы не можете
на меня сердиться. Я приехал и отыскал бритого старика, который, я не знаю — почему,
смотрел на меня так, как будто я хватил его
ножом в горло. Он передал мне вот это, оно завязано так же, как было, и указал ваш дом. Я не думаю, чтобы я сломал что-нибудь у вас в больших комнатах: я держался посредине.
И примет князь лесного боярина по-холопски, рогатиной припрет его, куда следует, покрепче. Тот разозлится да
на него, а князь сунет ему руку в раскрытую пасть да там
ножом и пойдет работать. Тут-то вот любо, бывало,
посмотреть на князя Алексея Юрьича — богатырь, прямой богатырь!..
Я
нож отложила: кровь меня душить начала,
на него не глянула, помню, усмехнулась, губ не разжимая, да прямо матушке в печальные очи
смотрю, грозно
смотрю, а у самой смех с губ не сходит бесстыдный; а мать сидит бледная, мертвая…
Смотрю, сколько сил было видеть, снимает он пояс, засучивает руку, которой ударил меня,
нож вынимает, мне дает: «
На, режь ее прочь, натешься над ней, во сколько обиды моей к тебе было, а я, гордый, зато до земи тебе поклонюсь».
Вижу,
на меня
смотрят, обо мне говорят; она стала плакать; вижу, он за
нож хватается, а уж не один раз, с недавнего времени, он при мне за
нож хватался, когда с матерью говорил.
Тело грузно свалилось со стола и грузно стукнулось волосатым затылком. Павел наклонился и
посмотрел на него: голый высокий живот еще вздымался, и Павел ткнул в него
ножом, как в пузырь, из которого нужно выпустить воздух. Потом Павел выпрямился и с
ножом в руке, весь красный, как мясник, с разорванною в драке губою, обернулся к двери.
Торопливо и сосредоточенно Павел отбросил с груди липкие лохмотья рубашки и ударил себя
ножом в бок, против сердца. Несколько секунд он стоял еще
на ногах и большими блестящими глазами
смотрел на судорожно вздувавшуюся дверь. Потом он согнулся, присел
на корточки, как для чехарды, и повалился…
Вот и школа, похожая больше
на беляну, опрокинутую вверх дном, чем
на храм науки. У одного из трёх окон сидит учитель, строгая
ножом какую-то палочку, и равнодушно
смотрит на подъехавшего мельника.
Косицы
на ней торчали так же вверх, бараньими рогами, и помутившиеся, остолбенелые глаза
смотрели на луну с тем самым выражением, которое остается в глазах быка, которого несколько раз ударили обухом по лбу, а потом уже сразу проехали
ножом по горлу.
— Ем, да свой, а ты рядом постой, — отвечает совершенно серьезно Коваль и, не глядя
на Меркулова, обчищает
ножом от коричневой шелухи луковицу, режет ее
на четыре части, обмакивает одну четверть в соль и жует ее с сочным хрустением. Панчук ничего не говорит, но
смотрит прямо в лицо Меркулову тупыми, сонными, неподвижными глазами. Он громко чавкает, и
на его массивных скулах, под обтягивающей их кожей, напрягаются и ходят связки челюстных мускулов.
Комната вся была оклеена сборными обоями: несколько полосок французских атласных, несколько хороших русских и, наконец, несколько дешевеньких; штукатурный потолок был весь расписан букетами, так что глазам было больно
смотреть на него; в переднем углу стояла красного дерева киота с образами и стол,
на котором были нарисованы тарелки, а
на них — разрезанные фрукты, а около — серебряные
ножи и вилки; лавок не было, их заменяли деревянные стулья, выкрашенные как будто бы под орех.
Если бы в чемодане нашлись ружья, пули и
ножи и Николай действительно оказался бы разбойником, это было бы не так страшно, как не знать совершенно занятий человека, который так не похож
на других людей лицом и ухватками: слушает, а сам не говорит и
смотрит на всех, как палач.
Ждем, ждем, переминаемся с ноги
на ногу,
посматриваем на часы — всё это в гробовом молчании, потому что все мы ненавидим друг друга и
на ножах.
Алексея Кириловича хватило как
ножом и бросило из белого цвета в красный. Он нашел в вопросе Хржонжчковского нечто ужасное, — остолбенел и тем привел всех в неизъяснимое смущение. Бонавентура же Каетанович в недоумении
смотрел на пораженное общество и подумал, что здесь все с ума сошли.